Разделы сайта

Главная Метод беседы в психологии Потерянный и возвращенный мир (история одного ранения) Проблемы психологии субъекта Психология власти Психология самоотношения Эволюционное введение в общую психологию Психология личности: Учебное пособие. Хрестоматия по психологии Онтопсихология и меметика Алгебра конфликта Описание соционических типов и интертипных отношений Основные проблемы психологической теории эмоций Конфликтующие структуры Варианты жизни Психология переживания К постановке проблемы психологии ритма Понятие «самоактуализация» в психологии Описательная психология Лекции по психологии Трагедия о Гамлете, принце Датском У. Шекспира Эмоция как ценность Психологические концепции развития человека: теория самоактуализации Роль зрительного опыта в развитии психических функций Эволюция и сознание Психология жизненного пути личности Психология эмоциональных отношении Основы психолингвистики Как узнать и изменить свою судьбу Влияние мотивационного фактора на развитие умственных способностей Общая психология Когнитивная психология Открытие бытия Человек и мир Психология религий Методологический аспект проблемы способностей Трансцендентальная функция Методологический анализ в психологии Загадка страха Глубинная психология и новая этика Кризис современной психологии: история, анализ, перспективы.

Реклама

Реклама

Игровой казино вулкан, etojob.ru.

Здесь могла быть ваша реклама

Статистика

Вахромов Е.Е. "Понятие «самоактуализация» в психологии"

Естественные науки, в духе позитивизма стремившиеся выстроить единую и непротиворечивую картину мира (естественнонаучную), путем непримиримой борьбы с «психологизмом» и нахождения незыблемой основы в математике, так же столкнулись с «кризисом оснований». Так, К.Гёдель доказал теорему, суть которой в том, что арифметика не может быть обоснована не выходя за рамки самой арифметики. В более широком смысле это означает, что всякая застывшая, абсолютно определенная система (основанная на конечном числе символов и правил) оказывается несовершенной: в ней содержится либо противоречие, либо проблемы, для решения который данной системы недостаточно. В общей теории систем выяснилось, что есть определенное соотношение между объемом и содержанием логических структур: чем большей общностью обладают такие структуры, тем беднее, с точки зрения формальной логики, оказывается их содержание. Следовательно, абсолютная универсальность логических структур приводит их к абсолютной бессодержательности (Проще говоря, если бы философам, метафизикам, ученым удалось бы создать абсолютно универсальную теорию, она оказалась бы абсолютно бессмысленной). В результате краха универсальной предметной области в логике, она в настоящее время рассматривается скорее как совокупность логик, чем как единая логика.

Синергетика предлагает и своеобразный выход из описанной выше ситуации. Например, для обеспечения системности мышления предлагается обеспечить динамическое равновесие аналитического (рацио), качественного (эмоцио) и субстанционального (интуицио) аспектов, «…причем, различение компонент не переходит в разделение… Неслиянность, нераздельность, единосущность — свойства целостности, дано явленные Святой Троицей» (Баранцев Р., 1998, с.32–34). Тексты также рассматриваются как определенные сочетания Порядка и Хаоса: диапазон — от абсолютного порядка (железнодорожное расписание) до полного хаоса (текст на еще не расшифрованном языке). В зависимости от целей исследования выделяются несколько классификаций текстов (Брудый А., «Психологическая герменевтика», 1998), но общие моменты следующие: детерминированные части текста отражают общие тенденции, возможно противоречивые; «хаотические» части размывают эти общие тенденции, обеспечивают степени свободы для воспринимающего индивида и содержать «новости», ради которых составлен текст; эстетический компонент (ритмика, структура, лексика и т.п.) обеспечивает адаптацию и устойчивость к процессам восприятия, усиливает или ослабляет определенные компоненты, приспосабливает их к читателю. Самым важным становится нахождение оптимальных пропорций, позволяющих удержать основной вектор — главную идею текста.

Многое говорит синергетика и о позиции ученого-автора. Переход к открытым методам исследования связан с сознательным открытием ворот для Хаоса. Возникает страх неопределенности, связанный с необходимостью перемен, с другой стороны не отступает ужас энтропийной смерти в закрытой системе. Путь ученого — это узкая тропа, не допускающая потери чувства меры. Плотно закрываясь или чрезмерно открываясь он может утерять путь к живой истине. Путь к истине предстает аналогично методу, которым Пифагор воспользовался для исчисления длины окружности: метод последовательных приближений. И.Пригожин в знаменитой статье «Наука, разум и страсть» (1993) пишет, что основным побудительным мотивом «западного разума» и его позитивной науки было желание «воссоединиться с основами бытия». Он приводит замечание Эйнштейна, что в стремлении заняться науками и искусством проявляется «стремление уйти от суеты и бессмыслицы обыденного существования с его болезненной и отчаянной пустотой, избежать уз нескончаемо изменяющихся личных желаний. Это стремление побуждает людей, тонко чувствующих, выйти за рамки их личного существования и отправиться на поиски мира созерцания и объективного знания» (цит. по Пригожин, 1993, с.43). Пригожин интерпретирует эту позицию как схожую с мистическим миропониманием: «В Эйнштейне, несомненно, воплотился идеал высшего назначения физики — идеал знания, срывающего с нашего представления о мире все, в чем Эйнштейн усматривал хоть малейший признак субъективности. Некоторые мистические учения претендовали на то, чтобы избавиться от уз реальной жизни, от мук и разочарований изменяющегося и обманчивого мира. В определенном смысле можно сказать, что Эйнштейн возвел эти притязания мистических учений в ранг предназначения физики и тем самым перевел их на язык науки (Пригожин, 1993, с.52). Это рассуждение позволяет перейти к рассмотрению другого объяснительного принципа — субъектоцентризма.

В рамках этого объяснительного принципа филогенез человека связан с перманентным порождением, креацией Духа. Человек изначально входит в перманентный процесс самопорождения Духа. Начало истории связано с активностью Духа, порядком внутренней Свободы, самодетерминированностью субъекта. Человек — предвечный, подобный Богу творец, временно отпавший, но наследующий Царство небесное через определенные усилия (Иисус Христос: «Я — есть путь, истина и жизнь», «благородный восьмеричный путь» в буддизме и т.п.).

В картине мира, выстраиваемой на основе субъектоцентризма, главную «опасность» представляет гипотеза об исходной и абсолютной Богоподобности субъекта, которому, следовательно, некуда спешить и не к чему особенно стремиться. Жизнь в этом случае представляется некоторой «трансцендентной игрой Кришны» (общество сознания Кришны), в которой роль Человека заключается в исполнения песен и танцев из достаточно специфического репертуара, или неким космическим спектаклем, разыгрываемым божеством, архетипическими личностями для «избранного субъекта» (С.Гроф и некоторые трансперсональные теории).

В настоящее время субъектоцентризм, как правило, представлен следующими основными гипотезами:

1. Есть предвечный творец, недоступный пониманию и описаниям — Бог. Единственная проблема Бога — одиночество. Для преодоления одиночества Бог предпринимает усилия создать субъекта равного себе, достойного любви и уважения. Для этого Бог разрабатывает План и творит Землю, которая есть по сути «детская», и Человека.

2. Человек имеет образа божий в себе в виде души (религии, философия) или «самости» (К.Юнг) и набор вещей и обстоятельств, которые можно использовать при конструировании себя в качестве существа, подобного Богу. Бог активно участвует в воспитании человека, даровав ему Священные Книги через пророков, демонстрируя свою мощь и силу в чудесах, направляя человеку в помощь силы добра и мешая ему уклоняться от намеченной программы с помощью «сил зла», или провоцируя внутренний кризис через бессознательную активацию «самости».

3. Исходя из п.п. 1, 2, хочет этого человек, или нет, он обязан следовать божественному предначертания. Это предположение может само по себе вызвать тяжелые переживания и внутренние конфликты. Так, уже Платон, следуя своей логике, в заключительном произведении «Законы» приходит к выводу, что люди — это созданные Богами куклы, каждая из которых «подвешена» на нескольких ниточках. В зависимости от того, за какую из этих ниточек дёргают — может получиться разное. Но кто, когда и как сильно дергает за какую нитку — неизвестно: «Мы знаем, что вышеупомянутые наши состояния, точно какие-то находящиеся внутри нас шнурки или нити, тянут и влекут нас каждое в свою сторону и, так как они противоположны между собою, увлекают нас к противоположным действиям, что и служит разграничению добродетели и порока» (Платон, Законы, I, 664с–645а). Исходная концепция Платона включала мир в определенные рамки между Единым, которое есть не что иное, как тождество всего идеального и материального, и Мировой Души как вечно движущим. Скрепляющим стержнем этой конструкции был Эрос. «Платон считал, что только любовь к прекрасному открывает глаза на это прекрасное и что только понимаемое как любовь знание есть знание подлинное. В своем знании знающий как бы вступает в брак с тем, что он знает, и от этого брака возникает прекраснейшее потомство, которое именуется у людей науками и искусством. Любящий всегда гениален, так как он всегда открывает в предмете своей любви то, что скрыто от всякого нелюбящего. Творец в любой области, в личных отношениях, в науке, в искусстве, в общественно-политической деятельности, всегда есть любящий; только ему открыты все новые идеи, которые он хочет воплотить в жизни и которые чужды нелюбящему (Лосев, 1990, с.60–61). Эта исходная конструкция Платона исключает зло, объясняет некоторые несуразности жизни забывчивостью человека. Поэтому на первом этапе своего творчества Платон в поэтической, диалогической форме пытается напомнить человеку о его сущности. Казалось бы это так просто и прекрасно… На втором этапе Платон занимает более жесткую позицию по отношению к человеку: философы должны заняться правильным устройством государства и осуществлять руководство обществом, придавая ему идеальные формы. Платон сам попытался осуществить эти идеи и потерпел неудачу. В последние годы, в «Законах» он провозглашает, что только жесткий императив закона может принудить эту куклу-марионетку следовать добродетели. И никаких диалогов, никакого Эроса… война всех против всех относится к самой природе общества, для которой характерны обнаженный и озлобленный инстинкт жизни и коренные противоречия как в отношениях одного человека к другому, так и в отношении к самому себе: «то, что большинство людей называют миром, есть только имя, на деле же от природы (выделено автором) существует вечная непримиримая война между всеми государствами… Все находятся в войне со всеми как в общественной, так и в частной жизни, и каждый (находится в войне) с самим собой» (Платон, Законы, I, 626а-с). Этот ход событий и необъяснимость зла приводят Платона к идее того, что есть не только «добрая» Мировая Душа», но и другая, «злая» (X, 897с). Не только Бог управляет миром, «а вместе с Богом случайность и благовремение правят всеми человеческими делами. Впрочем, во избежании резкости надо уступить и сказать, что за ними следует и нечто третье, именно искусство» (IV, 709d). Но это уже иное искусство: «Каждый человек, взрослый или ребенок», свободный или раб, мужчина или женщина — словом все целиком государство должны беспрестанно петь самому себе очаровывающие песни, чтобы поющие испытывали наслаждение и ненасытную какую-то страсть к песнопениям» (II 665с); «…пусть всякий мужчина и всякая женщина проводит свою жизнь, играя в прекраснейшие игры… Надо жить играя. Что же это за игра? Жертвоприношения, песнопения, пляски, цель которых — снискать себе милость богов, а врагов отразить и победить в битвах» (VII, 803). А пока эта модель является идеальной, в обществе царят всеобщая развращенность и тирания: тиранам нужна развращенность для того, чтобы легче было держать страну « в оковах деспотизма». Но и тирания выгодна для всеобщего разврата, так как в условиях тирании важна только политическая покорность тирану. Так, логика столкновения идей с реальностью определила эволюцию идей Платона. Постулируемый конечный идеал и «легкая» его достижимость приводят в «закрытию» системы, следовательно, она, в этом своем закрытом качестве выявляет неразрешимые внутри нее противоречия. Человеку трудно понять, почему боги дергают его «не за те» шнурочки и ниточки, почему вообще следует хоть сколько-нибудь пребывать вне идеального состояния. Зачем Бог допустил змея рассказывать «жене» мифы, зачем поставил ангела с огненным мечом охранять обратный путь в Едемский сад, почему Бог не хочет баловать человека как вечного ребенка…

Идеалистическая философия, основанная на субъектоцентризме, веками исследовала причины вышеописанных процессов и выдала свое заключение. Идеал — есть цель, и в этом качестве придает смысл жизни. Иметь смысл, прежде всего означает «сопровождаться с мыслью» или «быть с мыслью», как это показывает этимологический состав слова «смысл». Значит, прежде всего, это слово имеет отношение к речи и там оно обозначает пригодность того или иного слова или выражения для передачи мысли другому лицу. Здесь два аспекта: 1) слово предназначено для передачи мысли; 2) оно действительно пригодно для выполнения этой роли. Следовательно, «если у жизни есть какой-нибудь смысл, то он состоит в назначении и действительной пригодности жизни для осуществления такой цели, которая лежит вне жизни какого бы то ни было человека», а «верить в смысл жизни логически позволительно только в том случае, если мы верим, что наша жизнь есть путь, ведущий нас к абсолютной цели, лежащий вне нашей жизни и осуществляемый посредством жизни» (Введенский А., 1995, с.47). На обыденном языке это означает, что в этой жизни человеку ничего хорошего «не светит», надо только трудиться и учиться, потому что этого хотят боги, а так как гарантий продолжения жизни после смерти нет, то, может быть, вместе с Фаустом воскликнуть: «Остановись, мгновенье, Ты — прекрасно!» и насладиться «пиковым» переживанием?

Итак, и объектоцентризм и субъектоцентризм в некоей перспективе, адресованной конкретному человеку смыкаются и предлагают жизнь, полную усилий и борьбы, вечную погоню за ускользающим смыслом и целью, находящейся за пределами обыденного.

2.4. О структуре, логике и эстетике текста. О вере и доверии…

Мифы и былины, речи пророков и анекдоты, философские научные теории в какой-то момент своей жизни принимают форму текстов. По определению С.Л.Рубинштейн текст — это речевое образование: «Речь — это и речевая деятельность и речевое образование (текст). Язык же — это та совокупность средств, которые речь при этом использует» (Рубинштейн С., 1997–11, с.109). Мир третий содержит также художественные тексты, деловую корреспонденцию, высокую лирику и ведомственные инструкции. Рассматриваемые как артефакты (как листы бумаги, покрытые в некоторых местах следами химических соединений; или как дискеты или CD-ромы) тексты не раскрывают своей принадлежности. Только вооруженный специальными знаниями (а в последнее время еще и специальной аппаратурой, например, компьютером) субъект может заставить текст «разговориться». Только в процессе диалога «текст» — «субъект», последний может высказывать свое мнение по поводу принадлежности текста, принять для себя его значение. Возьмем, например, приписываемый Лао Цзы текст «Дао Де Цзин»: является ли этот текст отпечатком мифа или это поэтическое произведение, может ли он рассматриваться как «откровение от Лао Цзы» или это фантастический роман? Даже с учетом попыток реконструкции исторического и культурного контекста однозначного ответа на этот вопрос нет. Возьмем более современного писателя Дж.Толкиена: российские издатели публикуют его романы как фантастические, предназначенные для детей среднего школьного возраста. Что же тогда побуждает тысячи достаточно взрослых и солидных людей периодически устраивать специальные действа, в которых события сказочные переживаются как религиозно-мистический ритуал? В то же самое время существуют тексты, которые такого рода вопросов не вызывают и не допускают возможности неоднозначного истолкования (железнодорожное расписание).

Вначале попытаемся выяснить, на какие вопросы и как отвечает текст, я для этого мы должны вернуться к Платону и Аристотелю.

Аристотель, в очерке истории философии, составляющем первую книгу «Метафизики» определяет поле деятельности философов, противопоставляя эту деятельность деятельности поэтов. Ведь «и тот, кто любит мифы есть в некотором смысле философ, ибо миф создается на основе удивительного» (982b 18f). Поэты обладают не свойственной другим людям высотой видения, смотрят на мир в таких ракурсах и с таких позиций, откуда другие без посторонней помощи не могут. Поэтому поэты, обладатели торжественного и высокого стиля («Поэтика», 1458а 18b), воспитывают взгляд читателя, позволяя видеть нечто как нечто иное. Благодаря особой точке зрения и высокому стилю поэты обладают возможностью именовать не имеющее имени через перенос имени — метафору. Таковы, по Аристотелю, первые философы — поэты. Например «вода» у Фалеса это едва ли только вода рек и морей. Фалес называет «водой» «то, из чего и во что — все». В данном случае «вода» — это временное определение того философского понятия, для которого еще нет своего собственного имени. Но искусству пользования метафорой научить нельзя, она присуще поэту милостью Божьей. А то, чему нельзя научить, не может существовать в форме науки (???????? — эпистемы). Научить же можно только тому, что изложено на обыденном, низком языке (оппозиция обыденного = низкого, с одной стороны и торжественного = высокого — с другой). Обыденное употребление имен делает речь понятной в своей обыденности, содержание привычно усматривается, умозрение не напрягает взгляда. Уже Платон, в зрелые годы, и тем более автор силлогистики Аристотель понимали, насколько важно владеть каноном предикации, ибо от этого зависит возможность правильного умозаключения. Итак, на втором этапе философы должны заменить первые, поэтические, временные имена постоянными, философскими, основанными на правильно (по определенным правилам) построенных высказываниях из каталогизированных и схематизированных списков категорий. Аристотель в «Поэтике» приходит к выводу, что добиться высокой информативности можно только опираясь на избыточность. «Невероятное открывается только через артикуляцию вероятного» (Эко, 1998, с.215).

Очевидно, и наиболее точно это показал в своей «Метафизике» Хайдеггер, указав, что метафора возможна только в контексте метафизики — то есть, для того, чтобы перенести какое-то имя, его необходимо сначала о-пределить, то есть в этом смысле метафизика должна предшествовать поэтической метафоре. В рамках классической логики исключенного третьего этот конфликт неразрешим, а пока он неразрешим — невозможно новое познание, выход за пределы обжитой логической ойкумены. «Бытие как стихия мысли приносится в жертву технической интерпретации мышления. «Логика» возникает во времена софистики и Платона как санкция на такую интерпретацию. Люди подходят к мысли с негодной для нее меркой» (Хайдеггер М., 1993, с.193). Разрешает это противоречие человек идущий, взыскующий истины, выходящий за пределы всех мыслимых ограничений, хорошо вооруженный и поэтическими и метафизическими орудиями познания, чающий истинного Бытия.

Поэтическая стилистика характерна для ранней античной философии, ранних или, наоборот, поздних этапов творчества отдельных философов. Почти вся философия древнего Востока относится в слабоструктурированным, поэтическим текстам. Для китайских философов было обычным выражать свои мысли в форме афоризмов, апофегм, намёков, примеров. «Дао дэ цзин» состоит из афоризмов, многие главы «Чжуан-цзы» полны намеков и сравнений. По китайской традиции, изучение философии — это не профессия. Цель философии — дать возможность человеку, как таковому, быть человеком, а не каким-то специалистом, а для реализации этой цели человек должен рефлективно размышлять о жизни и систематически выражать свои мысли. В дихотомии «артикулированность» (структурированность, метафизичность) — «суггестивность» (поэтичность, основанная на намеках и недосказанности) китайская философия, как и поэзия, живопись исходят из максимы «количество слов ограничено, но выражаемые мысли — безграничны». В главе 26 книги «Чжуан-цзы» сказано: «Вершей пользуются при ловле рыбы. Поймав рыбу, забывают о верше. Ловушкой пользуются при ловле зайца. Поймав зайца, забывают о ловушке. Словами пользуются для выражения смысла. Постигнув смысл, забывают о словах. Где бы найти мне забывшего про слова человека, чтобы с ним поговорить!» (цит. по Фэн-Ю-Лань, 1998, с.33). Поэтическим стилем написаны многие религиозные произведения относящиеся к авраамическим религиям. Блаженный Августин писал: «И если кто увидит в этих словах и третий смысл, и четвертый, и еще какой-то, только бы истинный, почему не поверить, что все их имел в виду Моисей, который единый Бог дал составить священные книги так, чтобы множество людей увидело в них истину в разном облике? Что касается меня, то смело провозглашаю из глубины сердца: если бы я писал книгу высшей непреложности, то я предпочел бы написать ее так, чтобы каждый нашел в моих словах отзвук той истины, которая ему доступна, я не вложил бы в них единой отчетливой мысли, исключающей все остальные» (Августин, 1997, с.258).

Наука, в качестве эпистемологии, начала выделять свой язык и отделять его от поэтического намеренно, исходя из интересов трансляции знаний. Наиболее остро этот момент сформулировал М.Вебер. В статье «Наука как призвание и профессия» он пишет, что «наука жертвует верой ради рациональности, так же, как религия жертвует интеллектом ради откровения. Актами высокого самоотречения науки и религия дают возможность существования самостоятельно и в полную меру. Европейский учитель — не восточный мудрец… Пророку и демагогу не место на кафедре в учебной аудитории. Пророку сказано: «Иди на улицу и говори открыто» (Вебер М., 1990, с.722). Главное что должен донести педагог до своих слушателей о смысле их занятий — это то, что «в стенах аудитории не имеет значения никакая добродетель, кроме одной: простой интеллектуальной честности». Честный стоицизм открывает «тот основной факт, что его судьба — жить в богочуждую, лишенную пророка эпоху. Кто не может мужественно вынести этой судьбы эпохи, тому надо сказать: пусть лучше он молча, без публичной рекламы, которую обычно создают ренегаты, а тихо и просто вернется в широко и милостиво открытые объятия древних церквей» (там же, с.734).

< Назад | Дальше >