Разделы сайта

Главная Метод беседы в психологии Потерянный и возвращенный мир (история одного ранения) Проблемы психологии субъекта Психология власти Психология самоотношения Эволюционное введение в общую психологию Психология личности: Учебное пособие. Хрестоматия по психологии Онтопсихология и меметика Алгебра конфликта Описание соционических типов и интертипных отношений Основные проблемы психологической теории эмоций Конфликтующие структуры Варианты жизни Психология переживания К постановке проблемы психологии ритма Понятие «самоактуализация» в психологии Описательная психология Лекции по психологии Трагедия о Гамлете, принце Датском У. Шекспира Эмоция как ценность Психологические концепции развития человека: теория самоактуализации Роль зрительного опыта в развитии психических функций Эволюция и сознание Психология жизненного пути личности Психология эмоциональных отношении Основы психолингвистики Как узнать и изменить свою судьбу Влияние мотивационного фактора на развитие умственных способностей Общая психология Когнитивная психология Открытие бытия Человек и мир Психология религий Методологический аспект проблемы способностей Трансцендентальная функция Методологический анализ в психологии Загадка страха Глубинная психология и новая этика Кризис современной психологии: история, анализ, перспективы.

Реклама

Реклама

Пишет сайт detskii-mir55.ru

Здесь могла быть ваша реклама

Статистика

Аверьянов Л.Я. "Хрестоматия по психологии"

Такой акцент на ничтожности и слабости человека подразу­мевает, что у человека самого нет ничего, достойного любви и уважения. Это учение основано на ненависти и презрении к себе. Кальвин недвусмысленно говорит об этом: он называет себялюбие “чумой”13. Если человек обнаруживает нечто, “что доставляет ему удовольствие в себе самом”, он предается греху себялюбия. Ведь эта любовь к себе сделает его судьей других и заставит презирать их. Вот почему любить себя или что-нибудь в себе есть один из величайших грехов. Себялюбие исключает любовь к другим14 и есть почти то же, что эгоизм15.

Взгляды Кальвина и Лютера на человека оказали громадное влияние на развитие современного западного общества. Они легли в основу того положения, согласно которому счастье че­ловека не есть цель его жизни, но что человек есть лишь сред­ство, придаток к иным, высшим целям — либо всемогущему Богу, либо не менее могущественным светским властям и нор­мам, государству, бизнесу, успеху.

Кант, который выдвинул принцип, что человек есть цель, а не средство, и который был, по-видимому, наиболее влиятель­ным мыслителем эпохи Просвещения, тем не менее тоже осуж­дал себялюбие. Согласно Канту, желать счастья другим — доб­родетельно, а хотеть счастья для себя самого — нравственно безразлично, ибо это есть то, к чему стремится человеческая природа, а естественные стремления не могут иметь положи­тельной нравственной ценности16. Кант все-таки допускает, что человек не должен отказываться от притязаний стать счастли­вым; при определенных обстоятельствах забота о собственном счастье может даже стать его обязанностью — частично пото­му, что здоровье, богатство и подобное могут стать средством, необходимым для исполнения долга, частично потому, что недо­статок счастья — бедность — может помешать ему исполнить свой долг17. Но любовь к себе, стремление к собственному счас­тью никогда не могут быть добродетелью. В качестве нрав­ственного принципа стремление к собственному счастью “наи­более предосудительно, не потому, что оно ошибочно... но пото­му, что определяемые им мотивы нравственного поведения таковы, что скорее снижают и сводят к нулю его возвышен­ность...”18.

Кант различал эгоизм, себялюбие, philautia — себялюбие благоволения — и удовольствие от себя самого, себялюбие удо­вольствия. Но даже “разумное себялюбие” должно ограничи­ваться нравственными принципами, удовольствие от самого себя должно быть подавлено, и человек должен прийти к ощу­щению своего смирения перед святостью моральных законов19. Человек должен видеть для себя высшее счастье в исполнении своего долга. Реализация морального закона — а следователь­но, достижение собственного счастья — возможна единствен­но в составе целого — нации, государства. Но “благоденствие государства” — a salus reipublicae supremo, lex. est20 — не совпа­дает с благоденствием отдельных граждан и их счастьем21.

Несмотря на то что Кант питал, безусловно, большее уваже­ние к неприкосновенности личности, чем Кальвин и Лютер, он отрицал за человеком право протестовать даже в условиях наи­более деспотического правления; протест должен караться смертью, если он несет угрозу суверену22. Кант видел в природе человека врожденную склонность к злу23, для подавления кото­рой необходим моральный закон, категорический императив, чтобы человек не превратился в зверя, а общество не вверглось бы в дикий хаос.

В философии эпохи Просвещения стремление человека к соб­ственному счастью находило больший отклик, чем у Канта, — например, у Гельвеция. В современной философии эта тенден­ция наиболее радикальное выражение нашла у Штирнера и Ницше24. Но хотя они занимают позицию, противоположную Кальвину и Канту, они тем не менее согласны с ними в том, что любовь к другим и любовь к себе не одно и то же. Любовь к дру­гим они осуждали как слабость и самопожертвование, в проти­вовес чему выдвигали эгоизм и себялюбие — которые они тоже путали между собой, не проводя между ними различия — как добродетель. Так, Штирнер говорил: “Итак, решать должны эго­изм, себялюбие, а не принцип любви, не мотивы любви вроде милосердия, доброты, добродушия или даже справедливости — ибо iustitia тоже феномен любви, продукт любви; любовь знает только жертвенность и требует самопожертвования”25.

Тот вид любви, который осуждается Штирнером, — это мазохистская зависимость, в которой человек сам себя превращает в средство другого для достижения им своих целей. Порицая эту концепцию любви, он, однако, не смог избежать формули­ровки, которая, будучи весьма спорной, преувеличивает этот момент. Разрабатываемый Штирнером позитивный принцип26 противополагался им позиции, которой в продолжение столе­тий придерживалась христианская теология и которая была жива и в немецкой идеалистической философии, преобладав­шей в его время, а именно стремлению покорить человека, что­бы он подчинился внешней силе и в ней нашел свою опору. Штирнер не был фигурой, равной Канту или Гегелю, но он обла­дал мужеством радикально противопоставить свою позицию идеалистической философии в той ее части, которая отвергала конкретного индивида в пользу абсолютистского государства, помогая тем самым последнему сохранять деспотическую власть.

Несмотря на многочисленные расхождения между Ницше и Штирнером, их идеи в этом отношении во многом совпадали. Ницше также не принимал любовь и альтруизм, считая их выра­жением слабости и самоотрицания. Согласно Нишце, потреб­ность в любви свойственна рабам, не способным бороться за то, чего они хотят, и потому стремящимся обрести желаемое через любовь. Альтруизм и любовь к человечеству становятся тем са­мым символом-вырождения27. Сущность хорошей и здоровой аристократии состоит для Ницше в том, что она готова жертво­вать массами людей ради осуществления собственных интере­сов, не испытывая при этом сознания вины. Общество — это “фундамент и помост, могущий служить подножием некоему виду избранных существ для выполнения их высшей задачи и вообще для высшего бытия”28. Можно было бы привести еще немало цитат, в которых запечатлен этот дух презрения и эгоиз­ма. Эти идеи часто интерпретировались как выражение сути ницшевской философии. Однако они никоим образом не пред­ставляют истинного смысла его философии29.

Существует несколько причин, почему Ницше избрал свой способ самовыражения. Прежде всего, его философия, как и философия Штирнера, была реакцией — бунтом против фило­софской традиции, подчинявшей индивида внешним для него силам и принципам. Его тенденция к преувеличению как раз и отражает эту черту его философии. Кроме того, не отпускавшее Ницше постоянное ощущение — переживание им чувства неза­щищенности и тревожного состояния способствовало форми­рованию его концепции “сильной личности” как способа само­защиты. Наконец, Ницше находился под впечатлением эво­люционной теории с ее положением о “выживании наиболее приспособленных”.

Такое объяснение не меняет, однако, того факта, что Ницше видел противоречие между любовью к себе и любовью к другим; но в его взглядах существовало ядро, позволявшее преодолеть эту ложную дихотомию. “Любовь”, которую не приемлет Ниц­ше, коренится не в силе человека, а в его слабости. “Ваша лю­бовь к ближнему есть ваша дурная любовь к самим себе. Вы бе­жите к ближнему от самих себя и хотели бы из этого сделать себе добродетель; но я насквозь вижу ваше бескорыстие”. Ниц­ше выражается совершенно определенно: “Вы не выносите са­мих себя и недостаточно себя любите”30. Но человек, личность для Ницше имеет “сверхценное значение”31. “Сильная” лич­ность та, которая обладает “истинной добротой, благородством, величием души, которая дает не для того, чтобы брать, которая не хочет выделяться своей добротой; "отдача" как тип истин­ной доброты, богатство личности как источник”32. Ту же мысль он выражает в книге “Так говорил Заратустра”: “Один идет к ближнему, потому что он ищет себя, а другой — потому, что он хотел бы потерять себя”33.

Смысл этой идеи в следующем: “Любовь — феномен изоби­лия, избыточности; ее источник — сила дающей личности. Лю­бовь — это утверждение и продуктивность, она стремится к со­зиданию и творчеству”34. Любовь к другому тогда только до­бродетель, когда она изливается из этой внутренней силы, но она — зло, если будет проявлением неспособности быть самим собой35. Однако факт остается фактом: для Ницше проблема взаимосвязи любви к себе и любви к другим остается неразре­шимой антиномией.

Мысль о том, что эгоизм есть изначальное зло и что любовь к себе исключает любовь к другому, не ограничивается лишь рамками теологии и философии, но стала избитой идеей, вну­шаемой дома, в школе, в кино, в книгах — всеми способами со­циального внушения. “Не будь эгоистом” — эта сентенция вну­шается миллионам детей из поколения в поколение. Однако смысл ее неясен. Большинство сказали бы, что это значит не быть эгоистичным, невнимательным, безразличным к другим. На самом же деле оно значит нечто большее. Не быть эгоистич­ным означает не делать того, что хочешь, отказаться от соб­ственных желаний в угоду авторитету. “Не быть эгоистом” в конечном счете столь же двусмысленно, сколь и в учении Каль­вина. За исключением некоторых двусмысленных моментов оно означает “не люби себя”, “не будь собой”, а подчини себя чему-то более важному, чем ты сам, какой-то внешней силе или внут­ренней принудительной силе — “долгу”. Формула “не будь эго­истом” стала одним из самых мощных идеологических средств подавления спонтанного и свободного развития личности. Под давлением этого лозунга от человека требуют постоянной жертвенности и полного подчинения: только те действия “не­эгоистичны”, которые совершаются не в пользу индивида, а в пользу кого-то или чего-то внешнего по отношению к нему.

Но такая картина, следует еще раз подчеркнуть это, одно­стороння. Ведь в современном обществе помимо призыва не быть эгоистом пропагандируется и прямо противоположная идея: блюди свою выгоду, делай то, что полезно тебе; ибо, по­ступая так, ты тем самым будешь действовать и на благо других. Как бы то ни было, мысль, что эгоизм является основой всеоб­щего благоденствия, стала краеугольном камнем в построении общества всеобщей конкуренции. Странно, что два таких, ка­залось бы, несовместимых принципа могут проповедоваться в одной и той же культуре; однако в том, что так оно и есть, нет никаких сомнений. Эта несовместимость двух принципов по­рождает у людей чувство некоторого замешательства, расте­рянности. То, что им приходится разрываться между ними, представляет для них серьезную помеху в деле становления целостной личности. Это ощущение замешатель­ства, неустойчивости, отсутствия почвы под ногами — один из наиболее значительных источников переживания современным чувства беспомощности36.

Догматом о том, что любовь к себе тождественна “эгоизму” и несовместима с любовью к другим, пронизаны теология, фи­лософия и обыденное мышление; та же мысль рационализиро­вана в научном языке теории нарциссизма Фрейда. В концеп­ции Фрейда предполагается некоторое неизменное количество либидо. У младенца все либидо направлено на себя как на свой объект; эту стадию Фрейд называет “первичным нарциссиз­мом”. По мере развития либидо смещается с себя, своего “Я” на другие объекты. Если нормальное развитие “объект-связей, объект-отношений” нарушается, либидо отвращается от объек­тов и вновь обращается на “Я”; это называется “вторичным нар­циссизмом”. Согласно Фрейду, чем больше любви я направляю на объекты, тем меньше ее остается для самого себя, и наобо­рот. Тем самым он описывает феномен любви как уменьшение любви к себе в силу направленности всего либидо на внешние объекты.

Здесь возникают вопросы: поддерживается ли психологи­ческими наблюдениями мысль, что существует базисное проти­воречие между любовью к себе и любовью к другим и что меж­ду ними возможно только состояние чередования, то есть при наличии одной неизбежно отсутствует другая? Есть ли любовь к себе то же, что и эгоизм, или они противоположны? Далее, не является ли эгоизм современного человека на деле проявлени­ем интереса к. себе как личности, со всеми ее интеллектуаль­ными, эмоциональными и чувственными возможностями? Не стал ли “он” придатком его социоэкономической роли? Итак, тождествен ли эгоизм себялюбию или он обусловлен как раз отсутствием последнего?

Прежде чем приступить к обсуждению психологической стороны проблемы эгоизма и себялюбия, следует указать на логическую ошибку в утверждении, что любовь к себе и любовь к другим взаимоисключают друг друга. Если любовь к ближне­му как человеческому существу — добродетель, то и любовь к себе — добродетель, а не грех, поскольку я ведь тоже челове­ческое существо. Не существует понятия человека, в которое не включался бы я сам. Учение, настаивающее на подобном ис­ключении, внутренне противоречиво. Идея, выраженная в биб­лейской заповеди “Люби ближнего твоего, как самого себя”, подразумевает, что уважение к своей личности, ее полноте и уникальности, любовь к себе, понимание своего собственного “Я” неотделимо от уважения, любви и понимания другого. Лю­бовь к собственной личности нераздельно связана с любовью к личности другого.

Теперь мы подошли к основным психологическим предпо­сылкам, на которых строятся наши заключения. Этими предпо­сылками являются следующие: не только другие, но и мы сами являемся “объектом” своих чувств и отношений; отношения к другим и отношения к себе далеко не противоречивы, а, напро­тив, связаны самым глубинным образом. В отношении рассмат­риваемой проблемы это означает: любовь к другим и к самому себе не альтернативы. Напротив, отношение любви к самим себе обнаруживается у тех, кто способен любить других. Лю­бовь в принципе неделима, коль скоро речь идет о связи между собственной личностью и ее “объектами”. Истинная лю­бовь есть проявление продуктивности и невозможна без забо­ты, уважения, ответственности и познания. Она не “аффект” в смысле пребывания в состоянии возбуждения, вызванного дру­гим, но активная деятельность, способствующая росту и счас­тью любимого человека, питающаяся из своего собственного источника.

Любовь есть проявление собственной энергии, способности любить, а любовь к другому человеку — это актуализация и концентрация этой энергии по отношению к нему. Идея роман­тической любви, согласно которой только один человек в мире может быть предметом истинной любви и что главная задача найти именно этого человека, — ошибочна. Неверно и то, что любовь к нему, уж если повезет встретить такого человека, бу­дет иметь результатом отказ от любви к другим. Любовь, кото­рая может переживаться по отношению только к одному чело­веку, этим самым фактом как раз и показывает, что это не лю­бовь, а симбиотическое отношение. Утверждающая сила любви раскрывается как воплощение, олицетворение сущностных свойств человека. Любовь к одному человеку предполагает лю­бовь к человеку как таковому. Своего рода “разделение труда”, как говорит Уильям Джеймс, проявляющееся, например, в том, что человек любит свою семью, но остается бесчувственным, когда речь идет о людях “посторонних”, есть показатель изна­чальной неспособности любить. Любовь к человеку — не абст­ракция, как это часто полагают, складывающаяся в результате любви к определенному человеку; любовь к человеку — это предпосылка, хотя генетически она выкристаллизовывается из любви к вполне определенным людям.

Из этого следует, что я сам в принципе в такой же степени должен быть объектом своей любви, как и другой человек. Утверждение собственной жизни, счастья, развития, сво­боды — все коренится в способности человека любить, т. е. в заботе, уважении, ответственности и знании. Если человек в принципе способен на продуктивную любовь, он способен и на любовь к себе; если же он может любить только других, он во­обще не способен на любовь.

Допуская, что любовь к себе и к другим в принципе не­делима, как же объяснить эгоизм, очевидно исключающий вся­кий искренний интерес к другим? Эгоист заинтересован толь­ко в самом себе, в своих желаниях, знает только одно удо­вольствие — брать, а не давать. На мир он смотрит только с точки зрения того, что он может взять от него; он не испытыва­ет ни интереса к нуждам других, ни уважения к их личностно­му достоинству. Он не видит ничего вокруг, кроме себя; всех и вся он оценивает только с точки зрения их полезности для себя; он по природе не способен любить. Так не доказывает ли это неизбежную несовместимость любви к другим и любви к себе? Так оно и было бы, будь эгоизм и себялюбие одно и то же. Но это допущение совершенно ложно, оно-то и привело в итоге к столь многочисленным ошибочным решениям нашей проблемы. Любовь к себе и эгоизм не только не идентичны, они диамет­рально противоположны. Эгоист любит себя так же мало, как и других; фактически он даже ненавидит себя. Отсутствие за­ботливости и чуткости по отношению к себе самому, к своей лич­ности, которое есть одно из свидетельств отсутствия продуктив­ности, порождает у него чувство пустоты и фрустрации. Он все время чувствует себя несчастным и озабочен тем, чтобы урвать у жизни то, что принесло бы ему какое-то удовлетворение, но (парадоксальным образом) сам же и мешает этому. Складыва­ется впечатление, что он слишком заботится о себе, на самом же деле все это оказывается лишь безуспешной попыткой, с од­ной стороны, скрыть, спрятать, а с другой — восполнить, ком­пенсировать именно эту безуспешную заботу о себе самом. Фрейд утверждал, что эгоистическая личность нарциссична, ибо отказалась от любви к другим и всю свою любовь обратила на самое себя. Действительно, эгоисты не способны любить других, но они не способны также любить и самих себя.

< Назад | Дальше >