Разделы сайта

Главная Метод беседы в психологии Потерянный и возвращенный мир (история одного ранения) Проблемы психологии субъекта Психология власти Психология самоотношения Эволюционное введение в общую психологию Психология личности: Учебное пособие. Хрестоматия по психологии Онтопсихология и меметика Алгебра конфликта Описание соционических типов и интертипных отношений Основные проблемы психологической теории эмоций Конфликтующие структуры Варианты жизни Психология переживания К постановке проблемы психологии ритма Понятие «самоактуализация» в психологии Описательная психология Лекции по психологии Трагедия о Гамлете, принце Датском У. Шекспира Эмоция как ценность Психологические концепции развития человека: теория самоактуализации Роль зрительного опыта в развитии психических функций Эволюция и сознание Психология жизненного пути личности Психология эмоциональных отношении Основы психолингвистики Как узнать и изменить свою судьбу Влияние мотивационного фактора на развитие умственных способностей Общая психология Когнитивная психология Открытие бытия Человек и мир Психология религий Методологический аспект проблемы способностей Трансцендентальная функция Методологический анализ в психологии Загадка страха Глубинная психология и новая этика Кризис современной психологии: история, анализ, перспективы.

Реклама

Реклама

Здесь могла быть ваша реклама

Статистика

И.А.Бескова "Эволюция и сознание"

Итак, я предложила ответы на те вопросы, которые поставила выше, когда отмечала, что традиционная модель понимания природы символа не позволяет их анализировать достаточно аргументированно. Разумеется, такие ответы не будут рассматриваться как удовлетворяющие человеком, не готовым принять предлагаемое мной представление о логике происходящего в физическом мире как о процессе, имеющем свою предысторию. Но тогда он неизбежно оказывается в рамках плоскостной модели эволюции и сталкивается со всеми теми сложностями, которые я отмечала по ходу анализа. Поэтому, в принципе говоря, основной акцент в понимании природы языка символов падает на мировоззренческий выбор.

Если же принять предлагаемую объемную модель эволюции, то на многие вопросы удается дать вполне рациональные ответы. Это, на мой взгляд, очень важный позитивный момент, поскольку позволяет переместить проблему символизма в плоскость научного рассмотрения за счет того, что, с одной стороны, уменьшается субъективизм в интерпретации символов, неизбежный в том случае, если мы исходим из случайного характера связи символа с выражаемым им содержаниемcxlvi и ищем обоснование такой связи. И с другой, – акт постижения глубинного содержания и выражения его в символах перестает выступать как мистический, иррациональный, обретая статус, пусть и чрезвычайно значимого, но совершенно естественного познавательного феномена.

Теперь попробуем ответить на вопрос, почему глубинное содержание не может быть выражено средствами языка, сформировавшегося в процессе взаимодействия с поверхностными структурами?

На первый взгляд, ответ очевиден: потому и не может, что средства репрезентации поверхностных структур не годятся для выражения глубинных. Однако такой ответ мало что проясняет: он, фактически, тавтологичен. Сложность же здесь, на мой взгляд, состоит в том, что, по существу, для выражения символических содержаний используются те же образы, которые мы используем для репрезентации обыденной реальности, тот же естественный язык, с помощью которого мы описываем результаты нашего взаимодействия с поверхностными структурами. Тем не менее, мы называем и образы, и язык, выражающие глубинные содержания, символическими. На каком основании мы это делаем? Чем отличается упомянутый в разговоре осел соседа от осла Апулея? (Кроме того, конечно, что один – реальное существо, а другой – литературный персонаж.) Что дает нам основания считать изображение голубя, сделанное ребенком в зоопарке, реалистическим рисунком, а изображение голубя алхимиком в его трактате – символическим? Очевидно, контекст, в котором мы встречаемся с той или иной конкретной формой репрезентации человеческого опыта. Но что именно в контексте? Мне думается, то особое, что позволяет оценить нам некий текст, как символическийcxlvii, – это разного рода несообразности, которые мы замечаем в нем. (Когда я говорю о несообразностях, то имею в виду те его особенности, которые бросаются в глаза из-за того, что для обычных описаний они выглядят странными, неорганичными.)

Ну например, герой волшебной сказки для того, чтобы расколдовать принцессу, убивающую претендентов на свою руку и сердце, если те не отгадают ее загадки, должен ночью не только последовать за ней по воздуху, но и стегать ее прутом изо всех сил, но так, чтобы она не проснулась. Можно ли представить себе нечто подобное в жизни? (Здесь особенно странным является не требование лететь по воздуху, а пожелание стегать прутом, но так, чтобы персонаж продолжал спать.) Или же такое: часто ли приходится видеть змею, кусающую свой хвост, или лошадь с рогом на лбу, или животное с когтями орла, головой человека, туловищем льва?

Конечно, предложенная характеристика символических текстов – как таких, где обычные образы (или их части) и обычные выражения сочетаются необычным образом или выполняют необычные функции, достаточно расплывчата. Например, текст (образный или символический) больного-шизофреника также произведет впечатление странного, необычного, наполненного несообразностями. Но мы не станем называть его символическим. Мы скажем, что это адекватная репрезентация расщеплённого сознания.

Так что же позволяет нам не путать странности и несообразности символического текста со странностями и несообразностями текста, порожденного больным сознанием, и отнести первый – к глубинам человеческой мысли, нуждающейся в расшифровке и интерпретации, а второй – к проявлениям патологии? И вот на этот-то вопрос ответить совсем непросто, потому что в его основе – проблема различения нормы и патологии, а она, как известно, из числа нерешаемых. Взять хотя бы историческую и культурную обусловленность нормы: то, что в одни века и в одних культурах рассматривалось как норма, в других выступало как патология. Кроме того, существуют многочисленные пограничные состояния, которые – при одном взгляде на них – могут быть отнесены к норме, при другом – к патологии. Наконец, поскольку мы не до конца понимаем природу психических и личностных нарушений, вполне может быть, что то, что мы оцениваем как продукт расколотой психики по существу представляет собой проявление измененного состояния сознания. Ну и так далее.

Итак, с учетом сделанной оговорки, будем в качестве рабочего использовать представление о символическом тексте как о таком, в котором привычные для нас образы (или их детали) и понятия сочетаются непривычным способом или используются для выполнения неожиданных функций. Такое представление помогает нам плотнее приблизиться к вопросу о том, в чем отличие естественного языка, применяемого для описания поверхностного взаимодействия человека с миром, от символического. Совершенно очевидно, что не в самих образах и не в самих понятияхcxlviii. (Разумеется, символические образы и символические понятия по содержанию будут отличаться от тех, что используются для репрезентации опыта взаимодействия с поверхностными структурами, но в данном случае я говорю о форме.)

Так в чем же? Как я уже упоминала, вероятнее всего, следует обратить внимание на необычность сочетаний обычного и необычность функций обычного. Эти качества мы обнаружим и в символике сновидений, и в символике мифов, и в волшебных сказках, и в алхимических изысканиях. Откуда берется такая необычность?

Если исходить из того, что человек не измысливает символическое содержание, а лишь извлекает его из своего опыта взаимодействия с миром глубинных структур и дает ему максимально адекватное выражение, мы должны признать, что в мире глубинных структур возможны такие сочетания элементов, которые не встречаются в нашем мире. И это безусловно так: если бы это было по-другому, тогда и формы выражения сочетаний элементов символических текстов не казались бы нам странными, необычными, удивительными. А это означает, что специфика вещества-носителя нашего мира налагает определенные ограничения на возможности реализации глубинных структур. Потому что то, что мы имеем в нашем мире, и то, что существует в мире универсальных сил, структурно – одно и то же. Отличие – в веществе-носителе наших миров. Но это означает, что ограничения на сочетаемость элементов налагаются именно природой вещества-носителя. Отличие вещества-носителя нашего мира – в большей представленности энергии инь – женской, косной, пассивной, обволакивающей, оформляющей, приземленной. И значит, именно бульшая “иньскость” нашего мира препятствует реализации тех сочетаний, которые в принципе возможны в более янском мире.

Когда человек создает предпосылки для взаимодействия с миром глубинных структур, он видоизменяет свою природу так, чтобы в ней могли получить отклик и те компоненты действительностиcxlix, которые в обычном состоянии при обычных условиях не получают резонанса в человеческой натуре. Иначе говоря, он расширяет границы своего внутреннего мира таким образом, что в нем оказываются представимы и те содержания, восприятие которых обычно находится за пределами его возможностей. О том, что для этого нужно, мы говорили в других разделах.

Разумеется, подобное расширение возможностей может произойти и спонтанно, – такие случаи известны: нередко это является следствием перенесенных тяжелых заболеваний, особенностей функционирования психики, определенных личностных нарушений. Все эти варианты небезопасныcl.

Итак, чтобы получить возможность извлечь и репрезентировать символическое содержание, человек должен трансформировать свою природу таким образом, чтобы в ней нашли отклик и могли быть представлены глубинные структуры и те типы взаимодействия универсальных сил, которые возможны в альтернативной реальности. Но поскольку, как мы говорили, иная природа вещества-носителя нашего мира налагает ограничения на возможность сочетания элементов, постольку и получается, что продуцируемые человеком символы, даже если и напоминают объекты реального мира, но фигурируют в тех сочетаниях или выполняют те функции, которые необычны для нашего мира. С этим-то обстоятельством и связано то, что язык символов, вроде бы обычный (в том смысле, что не какой-то особый, даже слова которого мы никогда не слышали), все-таки позволяет передавать содержания, не характерные для нашего мира.

Таким образом, человек не может использовать обычный язык образов и обычный естественный язык для выражения символического содержания потому, что варианты сочетаний элементов образов и понятий, допускаемые нашими обыденными языками, меньше, чем это требуется для передачи глубинного знания. В то же время, элементы естественных языков – как образного, так и вербального – включаются в язык символов, поскольку а) являются единственно возможной для человека (как существа физического мира) формой репрезентации каких бы то ни было впечатлений (будь то впечатления от взаимодействия с миром поверхностных структур или с миром глубинных структур); и б) если человеку удается найти адекватное выражение собственных переживаний глубинного содержания, оно совпадает (по крайней мере, оказывается весьма близким) с той формой, которую данная универсальная сила объективно имеет в качестве своего выражения в физическом мире. А это значит, что и средством ее репрезентации могут служить стандартные элементы обыденных языков – образы, понятия (хотя их содержание, конечно, будет иным).

Итак, я рассмотрела, как формируется глубинное знание, выражаемое в языке символов. Это сделало понятным, что некорректной является постановка вопроса о том, почему изображение (или идея) данного существа выражает данное символическое содержание. Удалось выяснить, что именно в языке символов является отличительным по отношению к обыденным языкам. Было показано, почему элементы “поверхностных языков” используются в “глубинном”, и почему результирующие репрезентации символических содержаний напоминают объекты физического мира. Это, в свою очередь, позволило осознать, в связи с чем обыденные языки в полном объеме не могут использоваться для передачи символического знания.

8. Постижение символа

как переживание

Итак, язык символов – результат репрезентации человеком воспринятого им глубинного знания теми средствами, которые имеются в его распоряжении и которые сформировались в результате взаимодействия с миром поверхностных структур.

Процесс постижения глубинного содержания предполагает, как я уже отмечала, создание необходимых предпосылок. И, прежде всего, трансформацию собственной внутренней природы за счет устранения диссоциации личности и восстановления целостности и гармонии. Подобное изменение внутренней природы человека позволяет ему начать воспринимать мир (т.е. вступить во взаимодействие с миром) таким, каким на поверхностном уровне он не воспринимается, т.е. целостным, гармоничным, открытым к взаимодействию. Тогда мир спонтанно переживается человеком как безопасный, пронизанный любовью, понятный, потому что для постижения его сущности не требуется “взламывать” оборону объектов, отделенных от человека стеной его собственной дисгармоничности и расщепленности. В таком трансформированном внутреннем состоянии окружающее снова будет переживаться так, как это происходило до грехопадения, когда человек ощущал себя живущим в раю. И снова окажется, что ему доступно любое знание, в котором он нуждается, т.к., для того, чтобы знать, достаточно обратить заинтересованное внимание на объект: концентрация внимания в ситуации внутренней гармонии с миром приведет к “вбиранию” объекта в себя, проживанию происходящего в нем, как в самом человеке совершающегося. Могут ли в такой ситуации остаться тайны? Требуются ли здесь реконструкции и домысливания? Думается, нет.

Но это, на мой взгляд, еще не то глубинное знание, которое может быть выражено лишь средствами языка символов. Хотя оно, безусловно, более глубокой природы, чем то, которым мы в состоянии овладеть, находясь с миром в поверхностных отношениях отстраненности и конфликта, когда для выяснения истины приходится буквально разрывать сознанием внешние оболочки, которыми объекты оказываются отделены от нас.

< Назад | Дальше >