Разделы сайта

Главная Метод беседы в психологии Потерянный и возвращенный мир (история одного ранения) Проблемы психологии субъекта Психология власти Психология самоотношения Эволюционное введение в общую психологию Психология личности: Учебное пособие. Хрестоматия по психологии Онтопсихология и меметика Алгебра конфликта Описание соционических типов и интертипных отношений Основные проблемы психологической теории эмоций Конфликтующие структуры Варианты жизни Психология переживания К постановке проблемы психологии ритма Понятие «самоактуализация» в психологии Описательная психология Лекции по психологии Трагедия о Гамлете, принце Датском У. Шекспира Эмоция как ценность Психологические концепции развития человека: теория самоактуализации Роль зрительного опыта в развитии психических функций Эволюция и сознание Психология жизненного пути личности Психология эмоциональных отношении Основы психолингвистики Как узнать и изменить свою судьбу Влияние мотивационного фактора на развитие умственных способностей Общая психология Когнитивная психология Открытие бытия Человек и мир Психология религий Методологический аспект проблемы способностей Трансцендентальная функция Методологический анализ в психологии Загадка страха Глубинная психология и новая этика Кризис современной психологии: история, анализ, перспективы.

Реклама

Реклама

Здесь могла быть ваша реклама

Статистика

И.А.Бескова "Эволюция и сознание"

Я хочу предложить вниманию читателя еще один вариант объяснения. В его основе – данные о том, что при определенных условиях люди способны всем своим существом, “кожей”, ощущать присутствие альтернативной реальности. Существуют многочисленные свидетельства такой возможности и у здоровых людей (в основном это касается представителей примитивных культур), и у больных (данные Т.А.Доброхотовой и Н.Н.Брагиной об особенностях восприятия левшей при некоторых патологиях мозга). В частности, отмечается феномен ощущения “другого” (обычно за спиной) по шевелению волос на затылке (вследствие его “дыхания”), легких прикосновений, встречается предвидение будущих событийcxl и т.п.

В результате у людей, обладающих такими возможностями, складывается убеждение, что альтернативная реальность сосуществует с нашей. Причем такое убеждение имеет все признаки подлинной веры – не рационального, рассудочного осмысления, а основанного на собственном непосредственном ощущении опыта. Именно этим – наличием собственного непосредственного опыта переживания встречи с альтернативной реальностью, как я полагаю, и объяснялась истовость веры ранних христиан, об утрате которой сегодня нередко сожалеютcxli. Однако дело здесь не в том, что современный человек плох, а прежде был хорош, а в том, что сегодня он лишен возможности непосредственного восприятия альтернативной реальности, которая лежала в основе непосредственного религиозного чувства. По свидетельству отцов церкви, раньше вера была живой, одухотворенной (в отличие от нынешней – рассудочной, требующей доказательств).

И это подтверждает то, что раньше большинство людей имело спонтанную способность непосредственного переживания альтернативной реальности в собственном внутреннем опыте. Иначе говоря, реальность, лежащая за пределами обыденной, непосредственно воспринималась большинством членов сообщества. А некоторые его члены, возможно, имели опыт переживания каких-то глубинных ее пластов. Какое отношение все это имеет к проблеме символизма?

Как мне кажется, человек репрезентирует отвлеченные идеи в конкретных символах (змея, баран, бык, козел) не потому, что значимая для него универсальная сила напоминает что-то от соответствующих животных, а потому, что то, как нами ощущаются эти животные – это просто специфически человеческое восприятие глубинных универсальных сил в той их форме, которая связана с физическим миром воплощений.

Это весьма примечательно: пусть и в измененных состояниях сознания, но такие переживания для человека возможны. Сегодня они – результат некоторых культурных или личностных особенностей (вспомним переживания Шерешевского, Д.Маккенны или левшей с определенными патологиями мозга). Но вполне возможно, что раньше такое восприятие было скорее правилом, чем исключением. Ну, например, то, что касается левшейcxlii. Сегодня людей с доминантным правым полушарием меньше, чем правшей (с доминантным левым полушарием). Левополушарная мыслительная активность связана со стратегиями переработки информации, которые, в целом, характерны для более поздних этапов эволюции мыслительных способностей: последовательного, дискретного, непротиворечивого, градуированного её представления. Базисом для подобной репрезентации служит целостное, непрерывное, симультанное мышление-чувствование, – то, что связывают с правополушарностью.

Не будем сейчас обсуждать, каким было мышление на ранних стадиях эволюции – по преимуществу правополушарным или доминантность вообще не была выражена. В любом случае, роль правого полушария в восприятии и репрезентации информации была большей, чем у человека технократической цивилизации. Поэтому современные данные об организации (и особенно дезорганизации) умственных процессов у людей с доминантным правым полушарием могут кое-что подсказать о специфике реликтового мировосприятия.

Во-вторых, то, что сегодня – болезнь, нарушение, когда-то могло рассматриваться обществом просто как особое состояние, а люди, имеющие такие особенности – как духовидцы, приносящие пользу сородичам именно вследствие своих необычных возможностей. Например, еще и сегодня бытует представление, что эпилепсия – “божественная болезнь”, а эпилептики отмечены богом.

Таким образом, вполне возможно, что то, что сегодня воспринимается с недоумением и недоверием (имеется в виду внутренний опыт непосредственного переживания альтернативной реальности), когда-то было если и не массовым, то, по крайней мере, гораздо чаще встречающимся феноменом.

Объекты, используемые в качестве символов (допустим, графические изображения животных), на мой взгляд, не являются графическими изображениями животных. И не потому, что содержание символа богаче.

Возьмем символ, графическое выражение которого напоминает рыбу. Правильно ли будет говорить, что перед нами – изображение рыбы, символизирующее то-то и то-то? Представляется, что нет. Обсуждаемая графема – это репрезентация универсальной силы, которая в нашем мире имеет воплощение, напоминающее рыбу. И это происходит потому, что в создании рыбы, как нового вида живых существ, эта сила участвовала. Потому и изображение силы, и внешний вид рыбы сходны. Рыба, как вид, создававшийся на уровне глубинных структур, представляет собой совершенную структуру, полученную на глубинном уровне в результате взаимодействия универсальных сил. Но это значит, что и выражением именно такого взаимодействия сил на нашем уровне будет то, что внешне напоминает рыбу.

Однако цепочка здесь не такая, как обычно видится: содержание, которому подыскивается символическое выражение – объект, который почему-либо напоминает содержание – символ. А такая: непосредственное переживание глубинной реальности и, соответственно, сил, действующих на этом уровне, – выражение этого переживания теми средствами, которые находятся в распоряжении существа физического мира, – символ.

Уточню. Мы часто встречаемся с вполне реальными объектами, используемыми в качестве символических фигур – образных или вербальных (допустим, рыба, бык, козел, лиса). И возникает соблазн посчитать, что это (конкретное изображение конкретного животного или образ такого животного в сказке) и есть символ. Т.е. бык – символ мужской производительной силы, рыба – символ искупления и т.п. Однако это лишь внешняя форма взаимосвязей. На самом деле все сложнее и проще. То, что мы воспринимаем как быка, козла, рыбу – не совсем бык, козел, рыба. Это символические репрезентации, которые напоминают животных нашего мира – быка, рыбу, козла.

Случайно ли такое сходство? Думается, нет. Дело в том, что сами объекты нашего мира возникли как физическое воплощение в веществе “материя-сознание” тех структур, которые сложились на уровне глубинной реальности. Иными словами, то, с чем мы имеем дело в нашем мире, – стихийное, спонтанное воплощение результатов взаимодействия универсальных сил в нашем слое реальности. Но это означает, что если мы воспримем некую универсальную силу или сочетание неких универсальных сил, то форма, в которую мы сможем облечь свое переживание, и будет той, что соответствует миру, в котором мы живем.

Иначе говоря, это и будет нечто, возможно, напоминающее, а возможно, и совершенно точно воспроизводящее внешний вид соответствующих физических воплощений глубинных структур. Таким образом, мы действительно получим изображение рыбы, козла или быка, но в результате совершенно другой познавательной процедуры: как результат непосредственного переживания глубинной реальности и выражения этого переживания в единственно возможной для нашего мира форме. Иными словами, если бы человек, способный к непосредственному переживанию альтернативной реальности, никогда в своей жизни не видел бы быка, но попытался графически представить результат своего переживания мужской производительной силы, он представил бы ее в форме, напоминающей изображение быка. И это, на мой взгляд, объясняет то, почему в некоторых случаях мы встречаем символы, не вполне похожие на животных, которых мы считаем прообразом символа: у них может не доставать какой-либо части, или наличествовать нечто, отсутствующее у реального персонажа, или может быть гипертрофированна или минимизирована (по сравнению с реально существующим животным) та или иная структура. А причина здесь в том, что вызывающий сомнение символ не есть изображение животного, которое он напоминает, а представляет собой совершенно самостоятельный продукт переживания и репрезентации какого-то аспекта альтернативной реальности.

Конечно, совпадение или даже сходство внешней формы такого символа-изображения и изображения реального персонажа не случайно. Но в его основе не то, что одно является воспроизведением другого (символический рисунок воспроизведением реального животного), а то, что оба они – результат манифестации универсальных сил на нашем уровне реальности, но животное – как объект мира, а символическое изображение – как результат познавательной деятельности человека, совершенно независимой от данного конкретного персонажа.

Особенно наглядно это видно на примере символов, не имеющих буквальных аналогов среди объектов реального мира. Например, символ змеи, кусающей свой хвост. (Хотя и такая формулировка неверна, поскольку это не змея.) Но будем использовать привычные выражения. Главное показать, что имеется в виду.

Итак, имеется в виду изображение кольца, один конец которого шире другого и более тонкий погружен в более толстый. Конечно, никто не думает, что источником символа послужила подлинная ситуация, где бы автор изображения стал свидетелем подобного необычного поведения змеи. Но модель объяснения используется та же, что и для случаев достаточно точного воспроизведения в символах объектов или ситуаций, – т.е. что прообразом символа послужил реальный персонаж – змея. Просто ситуация искусственная, но это потому, что передается абстрактная идея бесконечности, или же прародителей, или же круговорота времен. Иначе говоря, в качестве объяснения процесса порождения символа предполагается та же цепочка: надо передать некое содержание; лучше всего оно может быть выражено в том случае, если использовать образ змеи, только один ее конец вставить в другой. Т.е. получается такая картина формирования символа: имеется некая идея, для которой изыскивается форма выражения, и по тем или иным причинам, обычно совершенно загадочным, автор символа приходит к выводу, что наилучшим образом искомое содержание будет выражено при использовании образа данного конкретного существа. И здесь каждый автор интерпретации предлагает множество уже своих собственных реконструкций по поводу того, почему бы изображение змеи подходило для передачи такого содержания символа. В результате читатель имеет совершенно произвольную конструкцию, полную случайностей: почему-то выбран данный конкретный образ для передачи данного содержания, и можно предположить, что это потому-то и потому-то. А другой автор может интерпретировать совершенно иначе, и ни у того, ни у другого нет возможности доказать свою правоту. Потому язык символов так темен. Однако из-за сложности идей иногда приходится что-то изменять в реалистических, по своей сути, изображениях. Так, у лошади может появиться на лбу рог, и она станет мифическим животным единорогом – но для нас-то она все равно лошадь с рогом на лбу. За подобным представлением о характере изображенных символов стоит вполне определенная модель истолкования истоков их порождения. И вот с ней-то я как раз совершенно не согласна. А такое широкое распространение эта модель получила потому, что очень точно соответствует нашим поверхностным представлениям о том, как формируется глубинное знание: это или благодеяние богов и героев, или совершенно случайный процесс нащупывания истины. Мне же думается, что это глубинный процесс внутреннего проживания в самом себе недоступных поверхностному восприятию содержаний и их максимально адекватное выражение в единственно приемлемой для человека, как существа физического мира, форме. А в основе всего этого – готовность отказаться от барьеров, отделяющих человека от мира, от самости и ограниченности, которые лежат в основе “Я”. Поэтому, на мой взгляд, это интеллектуальный и духовный подвиг тех, кто сознательно решился выбрать сложный путь самосовершенствования за счет изживания собственной ограниченности и расколотости сознания. Вот почему для меня так важно показать, что и символы-графемы, и символы-мифологические персонажи – не результат адаптации известных человеку форм из мира поверхностных структур, а совершенно независимо найденные образы репрезентации значимых содержаний.

Мы обычно говорим: рыба является символом искупления, бык символизирует мужскую производительную силу, козел является символом сатанинских сил. Верна ли такая форма утверждения? Я полагаю, что нет. Правильнее сказать следующим образом: данное графическое изображение (графема), внешне напоминающее быка (похожее на изображение быка), символизирует мужскую производительную силу.

Есть ли какая-либо разница между этими утверждениями? На первый взгляд, практически, никакой ведь никто не предполагает, что бык, как физическое существо, является символом. Понятно, что подразумевается его изображение. Иначе говоря, первое утверждение фактически означает следующее: графическое изображение быка является символом мужской производительной силы. В такой форме утверждения, выделенные курсивом, кажутся почти неотличимыми. Почему же я утверждаю, что одно из них вводит в заблуждение и в основе его лежит неадекватное представление о процессе порождения символа?

Попробую объяснить. Утверждение, что графическое изображение объекта физического мира служит символом чего-либо, фактически, имеет в своей основе вполне определенную модель объяснения процедуры порождения символа. И в частности, неявно подразумевается следующее: имеется некое глубинное содержание, которое по какой-то причине (на этом пока не будем останавливаться) не может быть выражено обычным образом – с помощью языка или с использованием стандартных образных средств (ну например, в качестве зарисовки с натуры). Тем не менее, необходимо его каким-то образом репрезентировать. Тогда выбирается некий объект физического мира, который в дальнейшем и используется в качестве репрезентанта искомого содержания. Так появляется символ.

< Назад | Дальше >